Мы — дети Советской страны

Мы — дети Советской страны

В Самарском областном архиве социально-политической истории с 24 сентября открыта выставка «Мы — дети Советской страны». На улице Мичурина, где расположен архив, никаких указателей или объявлений. Собственно, и о существовании здесь архива почти никто из местных не знает. Ажиотажа и очередей также не наблюдается.

Сотрудница на вахте, кажется, даже немного удивлена вопросом, однако вызывает Евгения Малинкина — куратора выставки. Мы углубляемся в недра архива, Евгений включает свет и… перед нами прошлое. Книги, рисунки, фотографии, документы. Игрушки, одежда и предметы быта. Самая настоящая машина времени.

Выставка небольшая, занимает лишь один зал, но чувствуется, что сделана она с любовью. Людьми, для которых СССР — это счастливое, беззаботное детство. Поэтому посетителей встречает коллаж из детских фотографий сотрудников архива.

Зачитанные до дыр детские книжки — от Пушкина и Чуковского до неизбежных рассказов о Ленине. Ну, и фарфоровый бело-золотой Александр Сергеевич в бытность лицеистом. Фигурка такая же привычная, как каслинский Дон-Кихот — маркер советской культурной семьи.

Билеты благотворительных лотерей, разноцветным ворохом лежащие на витрине, напоминают, как в школьные годы чудесные собирали «по рублю» на эти самые лотереи. Не знаю случаев, чтобы кто-то что-то выиграл. Помню лишь результаты розыгрышей, которые публиковались в «Пионерской правде». Она, кстати, тоже на выставке есть. Говорят, выходит до сих пор.

Вещи родом из 70-80-х годов рассматриваешь, как старых знакомых. Машинки и солдатики, вкладыши от жвачек — настоящее сокровище, игра «За рулем» с ключом зажигания и переключением передач. Смотришь на все это, трогаешь (да, здесь экспонаты можно трогать руками, хоть и аккуратно) и чувствуешь как возвращаешься в детство. Туда, где дедушкины пироги, где «Будильник» в 9 утра в субботу, где «В гостях у сказки» по воскресеньям. Где нет интернета, гаджетов и бешеного темпа современной жизни.

Среди более ранних экспонатов — корочка юридического члена самарского городского общества «Друг детей» 30-х годов. На ней обозначены цели и задачи общества — ликвидация беспризорности и безнадзорности, а также «борьба с детской эксплуатацией». На документе — портрет Владимира Ильича Ульянова-Ленина в детстве, привычный по октябрятскому значку («когда был Ленин маленький, с кудрявой головой»).

Целую стену занимают фотографии из фондов ЦГАСО: детсадовцы и школьники, уроки и отдых, репортажная от «Волжской коммуны» и любительская съемка. Среди прочих — фотография Наташи Беловой, куйбышевской «миллионерши». Именно ей — одной из двух десятков детей, появившихся на свет в тот день, — суждено было стать официальным миллионным жителем «резервной столицы». Через два года ее фотография украсила обложку «Огонька», а потом, после развала СССР, о ней забыли. На федеральном уровне, разумеется. В Самаре-то ее прекрасно знают. А ведь переход города в разряд миллионников в советское время означал совершенно иной уровень жизни, массу преференций и даже строительство метрополитена (его проектирование в Куйбышеве началось в 1977 году, а первые поезда пошли в 1987-м).

В уголке — стенд детской одежды. Евгений Малинкин смеется — местные журналисты, побывавшие на выставке, написали о чудовищных детских ботиночках с каменными (sic!) подошвами. Ботинки на самом деле кожаные, просто старая кожа задубела до такой степени, что действительно напоминает камень. Зато, хоть и потертые, и подлатанные, вполне еще крепкие. Сносу нет.

Особая гордость устроителей выставки — уголок советского школьника. Дубовый стол с крышкой, обтянутой кожей, «почти министерский», мечта многих и гордость тех, кто смог купить его в комиссионке. Чернильница-непроливайка, перья-карандаши, кассы с буквами. Диктант, выполненный каллиграфическим почерком, с оценкой «четверка». Сочинение «Что бы я сказал Владимиру Ильичу Ленину сегодня». А, действительно, что сказать?

Выдвижные ящики стола полны детских сокровищ — артефактов, если говорить по-научному. На стуле — старый рыжий портфель с тетрадями и учебниками. Все можно открыть, достать, полистать. И именно в этом, фактически в прямом контакте с эпохой, — очарование самарской выставки. Ведь многие вещи принесены сотрудниками архива и горожанами. С антресолей, с дач, из шкафов вытащили на свет Божий советское детство, бережно и с любовью расставили по полкам — бери и смотри.

Воспоминания о детстве вообще превращаются в тренд. Московский музей советских игровых автоматов не знает отбоя от посетителей. В Тверской картинной галерее проходит выставка «Все в сад!», рассказывающая о яслях и детсадах в СССР. Спрос на ретро-тематику сейчас очень высок. Обсуждая интерес к советскому прошлому, даже относительно недавнему, говорят про эскапизм, про побег от реальности. Однако на подобных выставках на удивление много молодежи, для которой к категории «прошлое» относятся уже 90-е годы. С совсем другими игрушками.

Секрет популярности Советского Союза 70-х годов, скорее всего, в образе стабильной и сильной «одной шестой» всей Земли. Конечно, это образ, а не реальный СССР с изоляцией от остального мира, дефицитом, записью на покупку телевизора, Афганской войной и многим другим. Образ, сформированный в детстве, когда скатиться на санках с горы, искупаться в пруду на даче, пойти с соседскими мальчишками поиграть в ножички гораздо важнее всех «взрослых» дел и проблем. Мы — дети Советской страны. И это не стоит забывать.

Адресаты почтальона Тряпицына

Адресаты почтальона Тряпицына

С правдой искусства Андрея Кончаловского, автора фильма «Белые ночи почтальона Тряпицына», российского зрителя обещают познакомить уже этой осенью. Правда жизни Кенозерья, где снималось это кино, в том, что слухи о смерти русской северной деревни все же преувеличены.

До деревни Вершинино, сердца Кенозерского национального парка, от Плесецка с его космодромом ехать около 200 километров «на Губине» либо «на Мамае». Если, конечно, Губин не сломался, а Мамай не празднует — или наоборот. Когда нет ни того, ни другого водителя вместе с их маршрутками, то можно доехать на автобусе до Конёво, а там поймать частника уже до самой деревни за 1700. Ну, или напрямую с вершининским жителем Сергеем Тарасовым на «Ладе» — 3 500 рублей. Если Сергей привез кого-то в Плесецк, то обратно можно и в несколько сотен уложиться, как на попутке. Такое везение, правда, нечасто.

До прошлогодних съемок «Белых ночей…» Тарасов, в прочее время работающий кочегаром при школе, возил за 3 200, но кино — с постоянными экспедициями до станции Плесецкая и обратно в Вершинино — внесло свои коррективы в ценообразование. Денег таких у вершининских людей, чаще всего, нет. Зато есть гордость.

— Дурочками выставляться? — негодуют почтенные дамы в бухгалтерии Кенозерского сельского поселения на одно только предположение, что они могли принять участие в съемках. В одноэтажном сельсовете три двери: направо — к председателю, прямо — к участковому, а налево — к бухгалтерам. Над одной из них, надев медицинскую маску, корпит приезжий из города парикмахер, родной кому-то из вершининских. Мастеру сначала не повезло: клиентка, ради которой он проделал неблизкий путь, сделала выбор между перманентом и копанием картошки не в пользу красоты. Зато нашлась желающая в бухгалтерии, так что уже съездил не зря.

— Ну, да, шли так отсюда сниматься-веселиться. На ровном месте, а все как бочку со спиртом нашли в том кино с Евдокимовым, — констатирует Елена Капустина, специалист первой категории. — Но я кусочек по телевизору видела — очень красиво снято: что есть, то есть.

Гордость Вершинино — федеральный национальный парк и все, что с ним связано. Коровы здесь идут вечером домой не просто так, а от «Гефестова подворья» — кузницы, к «Рухлядному амбару», где краеведческий музей. На постоялом дворе, где год назад жил Кончаловский со съемочной группой, сейчас обретаются очередные волонтеры-экологи из Вологды, Питера и Рязани. Они едут сюда в режиме «все флаги в гости будут к нам»: столбы для электричества привели в порядок поляки, а часовенку километрах в 15 от деревни помогли починить испанцы. Магазинов в Вершинино пять вместе с сельпо — и в каждом икона здешней небесной покровительницы Богородицы Семистрельной. И в Косицыно, где живет почтальон Алексей Тряпицын, было сельпо, но теперь там осталось всего пять живых домов и, рассказывает Алексей, «дело стало до конца нереспектабельным», как и в прочих деревнях. На вершининской почте — одной на десятки километров вокруг — иконы нет, но там, если что, тоже можно прикупить тушенки, горошка и шампиньонов.

В Вершинино есть школа и детсад. Телефон и интернет здесь ловят стабильно, когда дают свет (если нет — винят поляков, ставивших столбы). Фельдшерско-акушерский пункт работает каждый день до обеда. И даже пожарная машина имеется — как положено, красного цвета.

— 200 человек пожилых, 200 среднего возраста, 100 — детского, — подсчитывает население Вершинина и окрестностей Елена Роймуева, сотрудница Кенозерского национального парка. — А в год мы принимаем до 14 с лишним тысяч туристов. Почти в 30 раз больше, чем жителей. Я тоже не снималась, некогда…

Кого в Вершинино ни спросишь, никто не снимался.

— А на что мне в кино сниматься, людей смешить, — удивляется продавщица в коммерческом магазине «Кенозерочка». — День за днем проходит, и без веселья хорошо.
— Попросил меня на тракторе поездить. Говорит, зачем трактору стоять просто так, — вспоминает съемки Николай из деревни Зихрово. Вокруг Вершинино нравы в целом проще: если снимался — так и снимался, чего скрывать.
— Я что, я поездил. Жаль, он деда не застал. Боевой, хоть сейчас для кино. Однажды туристы сюда приехали, часовню Иоанна Богослова смотреть. Спрашиваем: «Откуда?» — «Чили, Чили». Дед воевал, в слове «Чили» услышал чего-то и — шась к нему: «Дойчланд?» Разобрались, оттащили. 94 было, помер недавно.

Николай — из самых здешних и самых типичных: хитер, беззуб и органически навеселе, без подогрева.

Если же увидите в этих местах, к примеру, человека бородатого, степенного, с волосами, перехваченными тесемкой, и хоть сейчас бы этого человека на картинку да в подарочное издание северных сказов Бориса Шергина, — знайте: скорее всего, москвич либо петербуржец. Возможно, со степенями MBA и уж точно прошедший 90-е. Укрепился в нулевых, разочаровался в десятых, «вышел в кэш» и пару лет назад построил здесь небольшой и правильный домик, который с берега можно и не увидеть, только с лодки и под хитрым углом.

Живет здесь месяцами, отвлекаясь на Европу и прочий мир. Осколки заморской материальной культуры щедро дарит. В контору Кенозерского национального парка зайдешь — стенные часы с маркировкой французского винного дома увидишь, в дом к кому — то ступку каменную, то хитроумную рыбацкую снасть (вот у Коли спиннинг особенный), то еще что. Жизнь такой человек ведет, в точности по Платонову, бережную и укромную, от публичности отказывается вежливо, но твердо — даже если просит Кончаловский в кино сняться. И вам с ним толком познакомиться не светит, если приехали не насовсем.

Персонаж вышел собирательным только по одной причине: есть из кого собирать. Людей таких в Кенозерье и вокруг него, по уверениям местных, не один и не пятеро. А кто попроще, но тоже приехал сюда поселиться — тех давно не считают. Но про то, кто чем живет — здесь и сейчас, знают точно и наверняка.

У Владимира Березина, бывшего мурманчанина, например, самая годная на 100 километров вокруг лебедка. Около нее — зависть, торг за обладание, очередь попользоваться для хозработ. Поскольку нрава этот Березин, говорят, совсем не лилейного даже по местным меркам, о том, у кого на дворе обретается вожделенный агрегат, предпочитают справляться… правильно, у Тряпицына. Тот везде ходит, все видит. Не все и не каждому, конечно, скажет, но, в конце концов, лебедка же может понадобиться и почтальону.

Брат Владимира Березин Виктор разложил на берегу четыре лодочных мотора, пытаясь собрать из них два, а лучше три. Пока получается только один, и то надо просить какой-то кожух в городе, где у Виктора родня. Просить не хочется, потому что характер, а мотор необходим, хотя бы и один.

Сергей, тоже из Мурманской области, поймал не то пять, не то шесть щук. Окрестным жителям это понятно по количеству птиц, прилетевших к нему на берег: Сергей туда щучьи головы и кости скидывает. Подъехали почтальон и корреспондент «Ленты.ру» счета завезти, спросили — не ошибся народ, шесть и есть.

Да еще вернулась на Кенозерье старая байка про то, как кто-то из жителей района лет 40 назад будто бы миновал всю охрану на космодроме Плесецк, забрался в секретную ракету и навсегда покинул Землю. Говорят, что очень хотел мир посмотреть, а по-другому никак было. Возвращение бродячего сюжета понятно: Кончаловский снимал не только у озера, но и на космодроме — вот и вспомнилось через поколение. Но у тех, кто не застал здесь 70-е, история вызывает только недоумение.

— Люди ни *** (ничего — прим. «Ленты.ру») не понимают, а ****** и ****** (продолжают говорить — прим. «Ленты.ру»), — объясняет корреспонденту «Ленты.ру» герой «Белых ночей…» Юра: инженер-путеец, поразивший кинокритиков монологом «Вот там где-то за горизонтом жизнь такая, не знаю, сиреневая, алая, ну, хорошая, а подходишь — вблизи такая же серая». — Плесецк, который поселок Мирный, — военный космодром, поэтому и Мирный. Там ни мышь, ни таракан не проскочат. Это только на Байконуре быть могло, и то вряд ли!

— Леша, давай к нам, я грибов со сметаной навертела, — зовет Тряпицына соседка. Она с мужем, отставным офицером Сергеем, перебралась сюда из Московской области.

— Мы решили приехать в Россию, — объясняет Сергей. — И тут, в России, жить.

Оригинал текста на Ленте.ру

День с почтальоном Тряпицыным

День с почтальоном Тряпицыным

Герои фильма Андрея Кончаловского «Белые ночи почтальона Тряпицына», награжденного на Венецианском фестивале «Серебряным львом» за лучшую режиссуру, живут на озерах Кенозерья, почти в 200 километрах от своего райцентра в Архангельской области. Корреспондент «Ленты.ру» провел день с Алексеем Тряпицыным, почтальоном из села Вершинино.

Пятницу Алексей Тряпицын начал в дурном расположении духа. Во-первых, в четверг хоронили односельчанина Михаила — 47 лет, сердце на фоне обычной российской беды — пьянства. Покойника 50-летний Тряпицын знал «близко, но не коротко». Сам пьет лишь иногда.

— Алкоголик на почте — это против всякой профессии. Тут дела с документами, с деньгами, какой тут алкоголизм, — поясняет Алексей и продолжает уже о другом. — После кладбища подошли автографы брать, приятно, но дикость какая-то. И что это мне приятно — тоже дикость…

А, во-вторых, на почту в Вершинино, где Алексей служит уже восемь лет, с утра пришла Зинаида — «бабушка такая, особенная, из неравнодушных» — принесла агитлистовки за муниципального кандидата и попросила развезти по всем адресам. Перспектива поездки «по дальнему кругу», по дуге в 50 километров — притом что почты, газет и счетов в этот заезд с почтамта Плесецка едва набралось километров на 20 — почтальона не прельстила, о чем он сразу же Зинаиде и заявил. Та же, посулив написать в газету и прочие кары, громко хлопнула почтовой дверью.

— Вот пусть и напишет, — сердится Алексей. — Про то, что почта государственная, а лодка моя. И мотор на ней японский мой. И про то, что я на казенном моторе «Нептун» всего сезон отходил, а остальные на своем, японском…

— Слушай, ты чего Кончаловскому так не сыграл? — подначивает Маргарита Титова, начальник почтальона Тряпицына и всего почтового отделения 164294. В подчинении у нее двое: женщина-почтальон по Вершинино и «мокрый» Алексей (летом моторка, зимой снегокат). — Он бы тогда в Венеции не «Серебряного» — «Золотого льва» получил!

— А то ты знаешь, как я играл. Мы с тобой всего одну сцену вместе были, — резонно замечает Тряпицын. И, кажется, на что-то намекает: история про украденный мотор — едва ли не единственная известная до премьеры сюжетная линия «Белых ночей…»

— Только ты видео со мной не делай, — просит меня почтальон. — Фото куда ни шло, а видео до того, как фильм пройдет, не надо бы.

Договора с авторами фильма не сниматься на камеру у Тряпицына нет.

— Просто непорядочно выйти может: они работали, дело делали, а тут нечаянно можно им тонкость сломать. И вообще, — предостерегает Тряпицын, — не все любят эту камеру чертову, мы тут иногда шутки шутим, а вы все записываете…
— Думаете, люди шуток не понимают?
— Ну, в принципе, да. Не всегда. И шуток, и серьезного. Как в любом же фильме — не только наш который: есть положительные герои, есть отрицательные. Никто не видел наш фильм, не знает, кто в нем какой герой, а уже такие версии выкладывают! Мол, алкоголиков сняли одних. А сами подумайте, какой смысл Кончаловскому был алкоголиков по полгода или год искать перед тем, как начать кино. По всей России, от средней полосы и досюда. Конечно, сразу бы нашел!

После завершившихся прошлой осенью съемок, правда, была у почтальона тоска:
— К народу привык. Их 30 человек киногруппы, я два месяца среди них кружился. Привык, подружился, нормально было. Поэтому, когда уехали, грустно стало, чего скрывать. Потом оклемался и в свой коллектив обратно вклинился. Почти сразу на работу вышел. Нормально стало.

Тряпицын разведен, есть сын. Сам отсюда же, из семьи тракториста, рос с пятью братьями и сестрами, младший погиб недавно в Москве.

Алексей жил в Плесецке, шесть лет в Северодвинске, чуть в Иркутске и Москве — когда служил в ПВО. Других городов не видел и не стремится.

— В Венецию ехать и уговора не было, и что бы я там делал?
— У всех вкусы разные. Я сам не знаю, что смотрю. Все подряд, наверное, — поясняет почтальон, когда речь заходит о его собственных кинопристрастиях. Нынешние сериалы он не любит, кроме «Слепого». Среди абсолютных фаворитов — «Вечный зов» и «Тени исчезают в полдень» — старое, многосерийное, советское. Из подаренных Кончаловским дисков понравился «Поезд-беглец».
— Остальные еще не крутил: то дел много, то работа, а вечером спать хочется.

«Дела» — на службе, за шесть тысяч в месяц, плюс казенный бензин и стаж для государственной пенсии. «Работа» — все остальное: когда починить крышу, когда выкопать картошку, «вскопать пейзаж какой-нибудь» для соседей за посильную плату.

— Тысяча с чем-то за съемочный день, как за работу попросил с них. И так два месяца, — раскрывает герой «Белых ночей…» коммерческую тайну.
— В городе — вот у киногруппы, например — дело и работа совпадают чаще: дело делаешь — на себя работаешь, — рассуждает почтальон. И это единственное, что ему в городе нравится. Все остальное там он любит не больше, чем боевики, фантастику «и вот эти фильмы «клубничные» после того, как их разрешили».

С другой стороны, что мы знаем о вкусах отечественных киногероев? Только про Штирлица, и то от противного: он ненавидел «Девушку моей мечты» с Марикой Рёкк. А что любит водитель такси из «Трех тополей на Плющихе»? Костик из «Покровских ворот»? Деревенский житель Анискин, наконец? Тряпицын, если кто не понял, — уже из их числа: «Белые ночи…» — фильм, может, и не игровой в чистом виде, но точно не документальный, несмотря на почти полное отсутствие профессиональных артистов. Так что здесь спасибо уже за саму возможность скудного, но точного знания.

— Может быть, Шукшин, — после паузы выдает Алексей ответ на вопрос «а кто бы смог сыграть вас»? И тут же уточняет: — Но он и умер когда, и я ему не по чину, поздно расти до него начал.

Перед тем как развозить почту и продукты, которые почтальон, если попросить, может захватить в вершининском сельпо, обедаем в Косицыно, где живет Тряпицын. На лодке туда — десять километров, по суше почти никак. Дома на плите — картошка с белыми грибами. Картошкой в этом году Алексей доволен, грибами — нет:

— Два ведра белых наберу за полчаса, на спор. А когда потом чистить сволочь эту?

На старом стуле с надписью Nirvana — «племянниковы художества, уже вырос давно» — британский плюшевый кот Филя. Приехал сюда с киногруппой — судя по трейлеру, являясь Тряпицыну в сновидениях. Кино сняли, а кота Филю Алексей выпросил для своей собственной жизни после искусства.

— Итого, собака Берта и этих двое, — знакомит Тряпицын, спихивая со стола обнаглевшего Филю. — Черную местную кошку Муськой зовут. Еще была одна — пропала!
— Убежала?
— Умерла. Сбежать — не пропасть: прибежать ведь можно. Берта вон ускакала — думаешь, пропадет?

В красном углу — телевизор, еще телевизор, а выше них только иконы. Тряпицын достает гармошку:

— Мне ее еще до первого класса купили. Вот так я родным плешь проел! Играть люблю, сам по слуху научился. Советские песни, «Яблочко», «Цыганочка», частушки: «Ах иду, иду, иду, собаки лают на пруду. Какого *** лаете, ведь вы ж меня не знаете?»

На столе книга с автографом: «Спасибо за время, которое мы вместе провели. Я многому научился, в очередной раз! С любовью». — Кончаловский, и книга его.

От обычного хода жизни сейчас для Тряпицына-почтальона отличие только одно: в газете, особенно местной, запросто может оказаться его портрет. Адресаты — Косицыно, Зихново, Семеново, Тришкино — реагируют с приязнью, но без выдумки: называют молодцом и спрашивают, когда смотреть? Разве что под конец вышло по-иному: когда к берегу подошел белый экскурсионный теплоход из Кенозерского национального парка.

— Друзья, нам повезло! — кричит экскурсовод. — Вот наш герой Алексей Васильевич, почтальон, который только что получил «Серебряного льва» на премии «Оскар»! С ним можно сфотографироваться.

Не на премии, и не получил, и разрешения никто не спрашивал, но процесс идет: одни снимают, другие снимаются, потом наоборот.

— А вы же и Брэда Питта видели? — почти не сомневается туристка.
— Только не на видео, — на автомате просит Алексей. Туристка отходит, обдумывая информацию.

Берта каким-то образом догнала нас по суше, сделав крюк в пару километров — мотор она слышит, знает, куда пристанем, а дороги ей и не надо. Так что в Косицыно едем вместе, с Бертой — корабельной фигурой на носу. Пшеничная блондинка-старшеклассница, вышедшая из дома у дороги, отвязывает спокойного гнедого.

— Аня, куда?
— К реке поить, дядь Леша.

Анна подходит ближе. Правого глаза у нее нет.

— С детства самого, рыболовным крючком ненарочно. Кончаловский увидел, сказал, что оплатит искусственный глаз — чтобы как настоящий с виду был: вращался, моргал — и все к нему примерки в Москве, — вспоминает Тряпицын. — Раз Аня съездила, примерила. Второй раз съездила, примерила. Все хорошо, все нравится, надо приехать в третий раз и поставить. Тут она и говорит: «Спасибо, не надо, извините за беспокойство и трату, оставьте все так». Не знаю, как трактовать, но ее воля.

Сосед Тряпицына Колобок, судя по запаху от вбитой в обрыв избушки, затеял оладьи.

— Либо утром за хлебом в сельпо не выбрался, либо денег нет, — дает варианты Алексей, снимая жердину с забора: к совхозному пенсионеру Колобку с дороги можно подобраться только через лаз в ограде, известный лишь соседям.

— Будешь корреспондента в Вершинино отвозить, возьми сигарет блок дешевых, по 42 рубля, и две бутылки. А если дорогие — по 45, то одну бутылку. На блоке разница чувствительная между дешевыми и дорогими, — объясняет Колобок.

Тряпицын берет деньги и выходит, заложив на место жердину.

— Финансирования от Колобка не хватит, а обижать не хочется, — говорит почтальон, добавляя пару купюр. — К тому же в одном кино играли, он совсем звезда будет, вот увидишь.

Возвращение в Вершинино — верная возможность проверить мобильный: связь тут не пропадает, хотя оператор всего один. Половиной большого пальца — «давно было, на других работах» — он оживляет телефон, затем жмет на первый из непринятых:

— Я Леха Тряпицын, вы мне звонили, добрый вечер.

В понедельник к нему приезжает «Первый канал».

Оригинал текста на Ленте.ру

Приграничные отношения

Приграничные отношения

Город Ольштын, Польша, около 100 километров от российско-польской границы, бывший Алленштайн в Восточной Пруссии. Население — чуть меньше 200 тысяч человек. Каждые выходные сюда за покупками приезжают жители Калининградской области. Дело даже не в ценах на товары, а скорее в привычке, сохранившейся еще с 1990-х годов. Подсвеченные рекламные щиты на русском языке: «Автозапчасти», «Продукты питания опт/мелкий опт», «Скоро в школу». При этом практически все продавцы понимают русский. Калининградцы приезжают сюда, как правило, на своих автомобилях, но есть возможность добраться и на автобусе — два рейса в день, за исключением субботы, 550 рублей в один конец, пять часов в дороге, из которых два на границе, и ты в Европе.

Цены на овощи и молочную продукцию, то есть на то, что Калининградская область последние годы закупает в Польше и Прибалтике, действительно отличаются от российских. Молоко местного производства — 27 рублей (2,35 злотых) за литр, яйца — 52 рубля за десяток, масло фасованное — 43 рубля за 200-граммовую пачку, местный сыр — 200 рублей за килограмм. Картошка — 32 рубля за килограмм, если брать на рынке, и 9 — если покупать мешок в магазине. Помидоры — от 17 до 40 рублей местные, импортные дороже. Огурцы — 35 рублей, морковь — 14, капуста — 15. Те самые польские яблоки, которые польская прогрессивная общественность нынче ест в знак протеста против политики Путина, — от 32 до 40 рублей за килограмм. Впрочем, продают их и поштучно, завернув в бумажку. Купил, конечно. Хорошее яблоко, сочное. Продавщица — украинка, свободно говорит по-русски.

Украинцев в приграничных районах Польши, по ее словам, довольно много, их с охотой берут на работу — общаться с покупателями из России надо, «а зачем поляку учить русский, если он может нанять украинца?». Вот только покупателей не так много. Большинство русских приезжают по выходным. «Но закупаются не продуктами, а в основном бытовой химией и алкоголем», — говорит продавщица.

Через час автобус повезет меня в Россию. Свободных мест практически нет. Среди пассажиров поляки, пара российских семей с детьми возвращаются из Варшавы. Есть еще туристы. С некоторым опасением оглядываю салон в поисках баулов с вещами и продуктами. Не нахожу. Пенсионеры с соседнего ряда участливо спрашивают, не потерял ли я что.

Мужчина чуть за 60, представившийся Александром Петровичем, машет рукой: «Что вы, на автобусе никто ничего не везет. Если и едут за продуктами, то на своих машинах и недалеко. Поляки почти на границе уже ставят магазины, знают, на что у наших спрос. А сами к нам за бензином катаются до ближней бензоколонки — дешевле. Цены, конечно, подросли немного, ну, да ничего, бывало хуже».

Близость границы ощущается по очереди из легковушек — не особо длинной, чуть меньше километра. Номера большей частью польские. «Бензовозы», — ворчит пенсионер. На польском пункте пропуска начинаешь ощущать санкционную войну, о которой 100 километров назад можно было узнать разве что из газет. Поляки дотошно и нарочито медленно осматривают багажное отделение автобуса и въедливо проверяют паспорта. Полтора часа по старым германским дорогам и автобус уже в Калининграде, бывшем Кенигсберге, столице той самой Восточной Пруссии, в составе которой был и Ольштын-Алленштайн.

Мясной отдел, Центральный рынок, дня конец. Мяса нет. Продавец-кавказец отрицательно мотает головой: «Не беспокойся, мясо есть, просто лето сейчас, мы привозим так, чтобы немного и свежее. Осенью приходи, осенью много будет. Подорожало? Ну, может, чуть-чуть совсем. Нет, не чувствуем санкций».

Молочные ряды заполнены польской и литовской продукцией. Сыр, сметана, творог — всего в изобилии, да и цены, судя по поведению покупателей, не особо изменились. Молоко большей частью местное — от 35 до 50 рублей за литр. На вопрос о продовольственных санкциях продавщицы лишь ухмыляются. Спрос есть, товар есть, а значит, деньги будут. Польские продукты, по их словам, — это не новый завоз, а остатки.

— Распродадим, перейдем на белорусское. Или из России повезем, — говорит пышущая здоровьем девушка с именем «Катя» на бейдже.
— Долго будете распродавать?
— Да как пойдет, — хитро улыбается Катя.

В овощных рядах Центрального рынка особых очередей не наблюдается. Люди ходят, смотрят, прицениваются. Огурцы по 70 рублей за килограмм, помидоры — по 55. На ценниках крупно — «Краснодар», «Ростов», иногда даже «Крым». На картонных коробках, предательски выглядывающих из-под прилавка, видны надписи на польском. Яблоки — от 80 до 100 рублей.

— Откуда яблочки?
— Ростовские», — говорит продавщица и отводит взгляд.
— Что ж они у вас в польских коробках?
— Ну, так из России разве коробки нормальные везут? Они разваливаются, а эти крепкие. Да вы не беспокойтесь, это Ростов, у нас и документы есть!»
— Великий или Ростов-на-Дону?
— Да Великий же, конечно, Великий, какой еще!»
— Врут в глаза и не краснеют, — проходящая мимо женщина морщится. — Видите, как цены задрали?

По словам местной жительницы Анной Семахиной, больше всего подорожали с начала августа фрукты и рыба. «Персики раньше, знаете, сколько стоили? 80-100 рублей, а сейчас смотрите — дешевле 150 не найдете. Красная рыба — что семга, что форель — под 600 рублей стала стоить. Причем говорят, что с Фарерских островов. А еще вчера она норвежской была. Дыни и арбузы, правда, подешевели. И виноград тоже. Овощи почти не изменились, как и мясо. Ничего, переживем».

На выездном заседании правительства области фермеры жаловались губернатору Николаю Цуканову на сложившуюся ситуацию. По информации губернатора, ярмарки выходного дня, предназначавшиеся для продажи местной сельхозпродукции, превратились в «польские супермаркеты».

Фермеры, со своей стороны, сетовали, что посредники все скупают по бросовой цене и выставляют на рынке дороже в два-три раза, пользуясь ситуацией. Цуканов успокоил людей, заявив, что в ближайшее время в областном центре появится фермерский рынок. Причем возможно, что он будет полностью государственным. Пустых полок в калининградских магазинах и на рынке не наблюдается, продуктовой катастрофы, о которой пишут в соцсетях, — тоже. Да, цены подросли, но видно, что уже происходит замещение польской и прибалтийской продукции товарами из России, Сербии, Македонии и Южной Америки. Очевидно, что эксклав из сложившейся неприятной ситуации смог выйти без потерь.

Таксист Юра, который везет меня ночью из Калининграда в Варшаву, смеется: «Напридумывали вы там у себя в России. Мы как ездили в Польшу, так ездить и будем. У кого-то карточки (разрешение на местное приграничное передвижение — прим. «Ленты.ру»), у кого-то польская рабочая виза. За продуктами ездим, конечно, но не так, как в 1990-е. Да и много сейчас не провезешь, Польша в «шенгене», у них тут контроль серьезный. Почему говорю «у вас в России»? Ну, так потому, что мы тут, а вы там».

Оригинал текста на Ленте.ру

Бедная Саша пять лет спустя

Бедная Саша пять лет спустя

Пять лет назад российское общество всколыхнула история шестилетней Саши Зарубиной. После двухлетней эпопеи в судах девочку, которую хотела удочерить португальская семья, отдали родной матери. История Саши была одной из первых привлекших внимание общественности к российским детям, усыновленным иностранцами.

Гражданка России Наталья Зарубина долгое время работала в португальской семье Жоау Пиньеру и Флоринды Виейра. В 2007 году выяснилось, что Зарубина проживает на территории Португалии незаконно, и власти постановили депортировать ее вместе с малолетней дочерью. Португальская семья, принимавшая участие в воспитании девочки, решила ее удочерить и подала документы в суд. Неравнодушные российские блогеры летом 2009 года поддержали португальцев и развернули кампанию по возвращению ребенка в Европу из ярославской глуши, собирали подписи под петицией, однако Саша — Сандра осталась жить в России. После этого было много событий, связанных с российскими детьми за рубежом — гибель в США трехлетнего Максима Кузьмина, «закон Димы Яковлева» и многое другое. Зарубины уехали в поселок Пречистое Первомайского района Ярославской области, и про них позабыли.

Тихой славы, мировой и федеральной, Пречистому и окрестностям хватало и до истории с Сандрой. В поселке родился художник-мультипликатор Александр Петров, получивший в 2000 году «Оскара» за «Старика и море» по Хемингуэю. А в бывшем райцентре — селе Кукобой Первомайского района — уже десять лет обустраивают родину Бабы Яги, для привлечения туристов. В администрации в обеденный перерыв ни одна дверь не запирается, даже самая главная. Ожидая главу Первомайского муниципального района Инну Голядкину, можно с пользой скоротать время, разглядывая грамоты, вывешенные в приемной. У входа — детский уголок и плакаты: «Ночь и подросток: живем по новому закону», «Бережное развитие интеллекта». «Тридцать три тысячи восемьсот рублей умножить на семьдесят метров квадратных», — объявляет появившаяся Инна Ильинична рыночную стоимость двухкомнатной, в которую въезжают Зарубины. «Столько бы они заплатили, если бы не программа, а так бесплатно. Затянули немножко, но подарок хороший».

В португальском городе Брага, где гастарбайтер Наталья Зарубина в 2003-м родила Сандру, с бытом проблем не было. Жоао Пиньеру и Флоринда Виейра — семья, постоянно присматривавшая за Сандрой, считала ее своей дочкой, и мать не особенно возражала. До тех пор, пока Наталью не решили депортировать из Португалии, а семья приняла решение оформить опеку над девочкой. Жоао и Флоринда выиграли первый суд. Ко второму суду у Сандры в экстренном порядке появилось российское гражданство — о чем позаботились еще ни разу не видевшая ее бабушка, которая написала письмо в Кремль, и пресса, активно освещавшая иммиграционное дело Зарубиных. «Тогда столько было дел по матерям-россиянкам, у которых дети за мужьями-иностранцами оставались», — напоминает Инна Голядкина. Здесь же право матери, подкрепленное новым документом дочери, позволило португальским судьям отправить Сандру на историческую родину — вместе с депортируемой Натальей, к огорчению Жоао и Флоринды.

Затем был перелет в Россию. Телесюжеты, где Наталья на камеру лупит Сандру за нытье, кляня «придурочное португальское воспитание», и в нетрезвом виде предполагает, что в Португалии ее дочь могли отдать «на органы». В интервью «Пятому каналу» бывший замглавы района Юрий Кудрявцев аттестовал Наталью Зарубину крайне жестко: «В состоянии алкогольного опьянения этот человек непредсказуемый и агрессивный, она может взять за грудки начальника милиции и трясти его, размазать по стенке воспитателя…» Тогда же семью внесли в список социально неблагополучных, что, в принципе, один шаг до опеки над детьми, объясняют в поселковом совете.

За несколько лет семье удалось из этого списка уйти. Пенсия бабушки, Ольги Ивановны, — десять тысяч рублей. Еще десять тысяч — пенсия ее мужа Сергея Николаевича. И, наконец, двенадцать тысяч — зарплата Натальи Зарубиной, кассира в «Пятерочке». Работа постоянная, но в Ярославле, так что дома мама Сандры вновь бывает не каждый день. Впрочем, остепенившаяся (по общему мнению) мама — уже сама бабушка. Ее старшая дочь Валерия, не покидавшая Пречистое, недавно родила сына Тимофея. За ним Сандра приглядывает, пока сестра и Ольга Ивановна занимаются своими делами.

От того самого воспитания осталось мало что: «португалка» хозяйственно носится по дому — то с кастрюлями, то со шваброй. Полная ассимиляция внучки радует Ольгу Ивановну, побывавшую в Португалии по приглашению Жоао и Флоринды: «Там культура собственная, не наша. Серенькое все, сердца не хватает. Вот идешь по Красной площади — душа радуется: ой, у нас это есть, и у нас то есть, все красиво и красочно. Свое. А там все равно чужое». «И Жоао сюда приезжал, — подает голос от печки Сергей Николаевич. — В прошлом году приезжал. Или в позапрошлом. Нормальный мужик». «На несколько часов, да, — подтверждает Ольга Ивановна. — Пообщались немного. Ну, какое общение: через переводчика».

Сандра Зарубина забыла португальский почти сразу. «Как стала в детский сад и в школу ходить, с детками общаться, так и на русский перешла, — сообщает Ольга Ивановна. — В конце мая приехала, в октябре уже только некоторые слова на португальском понимала. А к декабрю говорила Наташе: «Я, мама, уже не разберу, чего они говорят». Сейчас Сандра пишет по-русски на пять «и вообще почти отличница, только две-три четверки», — гордится бабушка. «И еще танцевальный кружок, — добавляет Сандра. — И футбол люблю». Чемпионат мира с участием сборных России и Португалии при этом пропустила: «Смотреть не люблю, только играть».

На юбилей района, отмечавшийся в конце лета 2014 года, жители райцентра — поселка Пречистое — получили несколько подарков. Новый стадион, куда для открытия приехали с мастер-классом футболисты ярославского «Шинника». К стадиону — спортзал. И два четырнадцатиквартирных дома, в первую очередь — по федеральной программе расселения жильцов из ветхого фонда. В том числе Зарубиных, чья изба на улице Фестивальной пришла в упадок давным-давно. «Так здесь наша португалка будет жить?» — уточняет подрядчик Рустам. «Ну что, готовы переезжать? — спрашивает у Зарубиных Инна Голядкина. — Теплый туалет, горячая вода». Сандра охотно кивает. «Вот единственное, к чему трудно ей было привыкнуть, — к бане раз в неделю, — говорит Ольга Ивановна. — Кто в домах живет, вроде нашего, все так ходят». «Да не, я быстро привыкла», — возражает Сандра.

К Жоао и Флоринде здесь отношение до сих пор сложное. Бабушка с охотой вспоминает о том, что дом у них — «съемный», а металлургический завод Жоао — «лавочка по переработке вторчермета, прямо как у нас», и в случае кризиса «еще посмотреть надо, кто лучше выживет». «Не сказала бы я, что они живут как богачи — чтобы денег валом, налево-направо, — оценивает Ольга Ивановна. — Даже если что-то и присылают они Сандре, то чувствуется, что специально откладывают долго, а только потом присылают». В основном в ежегодных посылках из Португалии — вещи: «Что-то ей нравится, что-то не нравится, что-то подходит, что-то дарит кому-то. Мы не отказываемся. Вот курточку прислали — зимняя считается, но не сказать, чтоб такая уж прям. Зиму Сандра в ней отходила, ничего». «Зима в Португалии, наверное, как у нас сентябрь», — предполагает Сергей Николаевич.

«А у нее же не было выбора», — вдруг говорит Инна Голядкина, показывая стадион: поле, небольшие трибуны, кирпичные трехэтажки вокруг. Ворота еще не поставили ни слева, ни справа. «В смысле, родину не выбирают, мать не выбирают и вообще. У нас тоже нет выбора: надо сделать так, чтобы она росла обычно, как все дети. Хотя бы до совершеннолетия и хорошо поучиться потом. В Ярославле, может быть».

Оригинал текста на Ленте.ру